Мы были в гарнизонном карауле в Горьком. С одной стороны это какое-то разнообразие от курсантского быта, а с другой, и очень серьезной стороны, это нудная, недосыпная, холодная, а часто и грязнорабочая служба. А командиры взводов - молоденькие лейтенанты - которые заступали начальниками этих караулов во главе своих подразделений, испытывали откровенный страх. Потому что комендант гарнизона их за людей не считал. Он, благо его кабинет был рядом с караульным помещением, заходил с проверками не один раз на дню, и с удовольствием находил, за что упрятать начкара после сдачи караула в офицерскую камеру гауптвахты. Гауптвахта располагалась здесь же, где и караулка, - в старинном здании кремля, в полуподвальном помещении с высоченными сводчатыми потолками. И нередко бывало так, что взвод, сдав караул, уезжает, а начкар остается на губе на три или пять суток. Сами-то эти сутки для офицера беда не большая. Беда в том, что запись о таком взыскании намертво ложится в его офицерскую карточку и неизбежно отсрочит присвоение ему следующего звания. В тот раз комендант гарнизона зашел утром, прошелся по коридорам караульного помещения и гауптвахты, и сказал сопровождавшему его нашему взводному: «Что-то грязновато тут у тебя. Смотри, останешься…» Сразу после его ухода, наш взводный – лейтенант Кульгускин Алексей Алексеевич – поднял в ружье весь состав караула, приказал выводным вывести из камер содержащихся там солдат и сержантов, и объявил генеральную уборку. Времени у него оставалось очень мало. Было уже начало девятого, а в девять выводные должны были увести арестованных на работу. И сразу после этого комендант мог придти с повторной проверкой. И вот, арестованные, вперемешку с караульными драят тряпками, а кому тряпок не хватило, собственными портянками, полы и стены. А взводный наш нервно бегает, поторапливает нас и нервно курит одну за одной. То есть прикуривает следующую сигарету от бычка предыдущей. Дело усугублялось тем, что в помещениях караулки и гауптвахты в те дни производился ремонт. Поэтому к обычной грязи и пыли добавились еще и краска с побелкой. Одна из камер была отдана малярам под кладовку. Дверь ее была открыта, и видно было сложенные там банки, бочки, ведра, кисти на длинных палках и еще что-то. Кульгускин, на ходу прикурив очередную сигарету, бросил бычок в открытую дверь этой кладовки. Это так выглядело – он быстро идет, проходя мимо этого дверного проема, швыряет туда бычок, минует его, а за его спиной с легким звуком «пых» из камеры в коридор каким-то куском вываливается пламя размером, как раз, с этот дверной проем. И все это возле меня! И огнетушители рядом висят на стене! Вы представляете, какая удача! Первая и единственная мысль, которая у меня была, это «За умелые действия при пожаре в караульном помещении, курсанту Гладкову объявить внеочередное увольнение!» Это я надеялся такой приказ на следующее утро услышать перед строем роты. Ну, или перед строем взвода. Это не важно. Главное, что в увольнение. Сильной была только первая вспышка пламени. Большая часть кислорода в кладовке при этом израсходовалась, и теперь пламя лениво колыхалось над банками и ведрами. Пары нитрокраски смешанные с воздухом создали такую взрывоопасную смесь. Отчетливо помню взводного стоявшего с разинутым ртом, а с нижней губы его свисала длинная дымящаяся сигарета. Мысли о грядущем поощрении не помешали мне сорвать со стены пенный огнетушитель и привести его в действие. Рядом и одновременно со мной, то же самое делал один из арестованных. В два огнетушителя мы моментально погасили пламя. Полагаю, что этот арестованный в те мгновения думал о «снятии ранее наложенного взыскания». То есть об освобождении из-под ареста. Кульгускин подхватил сигарету, и вытер пот со лба. Сказал нам: - Молодцы! Потом поднял глаза вверх и ахнул. Я же говорил, что там были высокие потолки. Метров пять, или шесть, наверное. Никто никогда не обметал с них паутину. Ее просто не было видно. А теперь вся она была вычернена копотью от сгоревшей нитрокраски. А комендант зайдет вот-вот. И за арестованными уже приехали, чтобы на работы их развозить. Мы таскали тяжелые столы, залезали на них, потом друг другу на плечи. И к приходу коменданта было все в порядке. Взводный вернулся в училище вместе с нами. На следующий день у него был отгул за эти сутки в карауле и поощрения мне не объявляли. Потом еще пару дней я на каждом построении ждал, что вот сейчас, вот-вот. А потом понял, что не может взводный меня поощрить за пожар, которого не было. Ведь весь состав караула, и его начальник тоже, несли службу по уставу, и соответственно никакого пожара просто возникнуть не могло. Было, конечно чувство обиды, ну или несправедливости. Но сейчас я понимаю, что это глупо. Ведь мы сдали караул и уехали. А тот парень, что тушил вместе со мной, там, на губе остался.