«ОН МИРУ ЧУЖД БЫЛ, ВСЕ В НЕМ БЫЛО ТАЙНОЙ», - ПИСАЛ О НАПОЛЕОНЕ МИХАИЛ ЛЕРМОНТОВ. «ЧУДОВИЩНАЯ ПОМЕСЬ ПРОРОКА С ШАРЛАТАНОМ», - ОТЗЫВАЛСЯ О НЕМ ЗНАМЕНИТЫЙ ИСТОРИК КАРЛЕЙЛЬ.
СЕНТИМЕНТАЛЬНЫЙ И ЧУВСТВИТЕЛЬНЫЙ, КАК ЖЕНЩИНА, БОЯВШИЙСЯ КАЖДОГО СКВОЗНЯКА, ЧЕЛОВЕЧЕК, СКЛОННЫЙ К ОБМОРОКАМ И СЛЕЗЛИВОСТИ, ОБЛАДАЛ ТАКОЙ МАГИЧЕСКОЙ МОЩЬЮ, КОТОРАЯ И НЕ СНИЛАСЬ НИ ОДНОМУ НЫНЕ ЗДРАВСТВУЮЩЕМУ КОЛДУНУ ИЛИ ЭКСТРАСЕНСУ
«КАК НИ ВЕЛИКО БЫЛО МОЕ МАТЕРИАЛЬНОЕ МОГУЩЕСТВО, - ТАК ГОВОРИЛ О СЕБЕ ПОЛКОВОДЕЦ, - ДУХОВНОЕ БЫЛО ЕЩЕ БОЛЬШЕ. ОНО ДОХОДИЛО ДО МАГИИ». ЧТО ЖЕ СКРЫВАЛОСЬ ЗА ЭТОЙ ЗАГАДОЧНОЙ ЛИЧНОСТЬЮ? В ЧЕМ ЗАКЛЮЧАЛСЯ ФЕНОМЕН ЧЕЛОВЕКА. ЯВИВШЕГОСЯ В ИСТОРИЮ ПОД ЗВУЧНЫМ ИМЕНЕМ НАПОЛЕОН, ИССЛЕДУЕТ ИЗВЕСТНЫЙ МОСКОВСКИЙ ПСИХОТЕРАПЕВТ ЭРНЕСТ ЦВЕТКОВ.

На чем единодушно сходились все его современники — это на том главном, что отличало его лицо от других человеческих лиц — бесконечной задумчивости. «Что такое судьба? — пишет Мережковский в своей книге «Наполеон — человек». — Может быть, Наполеон сам никогда об этом не думал, но кажется, все его мысли уходили в эту глубину, где загадана людям загадка судьбы...»

В отроческие годы мрачный нелюдимый подросток вел дневник, где с дотошной скрупулезностью заполнял страницу за страницей своим аккуратным почерком, И только, одна страница осталась чистой. На ней выведен лишь заголовок: «Святая Елена. Маленький остров. 1815 год». Это за тридцать восемь лет до того, как его нога ступила на скалистый берег своего последнего земного прибежища.

Видимо, уже в отроческой душе смутно шевелилось чувство собственного Пути, пусть пока неосознаваемое и непроявленное, но уже прорастающее сквозь темные пласты сознания.

А близко знавшие его говорили о том. что «у него были магнетические предчувствия своих будущих судеб». Да и сам император неоднократно касался в разговорах той части своих ощущений, что не может быть объяснена рационально: «У меня было внутреннее чувство того, что меня ожидает... Мой великий талант ясно видеть — это перпендикуляр, который короче кривой...»

И вот мы еще раз сталкиваемся в его словах со вроде бы небрежной оговоркой, которой, возможно, он сам придавал не слишком серьезное значение. Ясно видеть. Это его ясно видеть шло с ним через всю его жизнь, как дневную, так и ночную. Ведь недаром же он придавал такое огромное значение своим снам и сновидениям.

Вечером 24 декабря 1800 года готовилось покушение на первого консула при помощи «адской машины». В этот же вечер в опере давали Ораторию. Жозефина и несколько близких людей уговаривали Наполеона отправиться с ними, но тот упорствовал, лежа на своем диване. Его нежелание покидать дворец было настолько сильным, что его почти насильно одели и усадили в карету, где он почти мгновенно заснул. Ему приснилось, что жизни его угрожает опасность — будто он тонет в итальянской речке Тальяменто, и в тот же момент Наполеон проснулся от грохота страшного взрыва.

Он доверял своей Судьбе, и Судьба его хранила — в тот вечер он сел не в свою карету, и точно выверенный расчет террористов провалился. А вообще, в самые ответственные, можно сказать, роковые, минуты Наполеон внезапно проваливался в сон, будто куда-то, зачем-то уходил. Очень часто он повторял: «Ночь приносит совет».

Перед самой битвой при Аустерлице, его великолепным триумфом, он настолько глубоко заснул, что его едва разбудили. В самом разгаре битвы под Ваграмом, в самый решающий момент он приказал разостлать на земле медвежью шкуру, лег на нее и среди огненного шквала погрузился в сон. Проснувшись минут через двадцать, продолжал как ни в чем не бывало отдавать распоряжения.

Так и жил он, этот печальный гений, вобравший в себя все тайны мира, между сном и явью, словно в ином, одному ему ведомом измерении. И Рок вел его неисповедимыми для других путями. Но он-то, он, вверивший себя потусторонним силам, чувствовал их покровительство и защиту. «Привыкнув с семнадцати лет к пулям на полях сражений и зная всю беспомощность предохранения себя от них, я предоставил себя во власть моей судьбы». И дальше: «Вы боитесь, что меня убьют на войне? Я чувствую, как что-то толкает меня к цели, которую я и сам не знаю. Как только я достигну ее и стану бесполезен, атома будет достаточно, чтобы меня уничтожить. Но до того все человеческие усилия ничего со мной не сделают — все равно, в Париже или в армии». Вот вам и его, ставшая
притчей во языцех, храбрость и целеустремленность — что-то толкало меня к цели, которую я и сам не знаю.

Подобно тому, как он живет во сне и яви одновременно, он одновременно обитает в мире этом и мире потустороннем! Только часть его жизни психологически мотивирована, а потому объяснима. Для объяснения же другой части средства человеческой психологии не подходят.

В сражении под Арсеном император преподал небольшой урок своего мета-человеческого отношения к жизни и смерти. В мясорубке битвы один снаряд упал перед самым фронтоном колонны. Люди шарахнулись назад. И тогда Наполеон шпорами заставил приблизиться свою лошадь к дымящемуся снаряду и остановил ее над ним. Бомба взорвалась, и лошадь повалилась с распоротым и изуродованным брюхом. Через некоторое время сквозь клубы дыма и пыли появился невредимый Наполеон, пересел на другую лошадь и спокойно поскакал к другим позициям.

Отважный человек тот, кто способен перебороть свой страх. Наполеону нет необходимости перебарывать свой страх, потому что он просто-напросто не может его испытывать. Он знает, что Судьба даже его не ведет, а несет на руках.

«Мария-Луиза была необычайно удивлена, — рассказывал Наполеон, — когда она увидела, как мало мер безопасности я принимаю против возможных покушений на меня. Когда она увидела,что у меня во дворце нет часовых, что они стоят только на улице, что всюду двери открыты, что в моей спальне нет ни ружей, ни пистолетов, она воскликнула: «Вы не принимаете и половину тех мер, какие принимает мой отец». — «Я слишком фаталист, — ответил Бонапарт, чтобы принимать меры против покушений на мою жизнь».

Почти то же он ответил и доктору О'Мира на его вопрос: «Вы фаталист?» — «Разумеется. Как турки. Я всегда им был. Нужно слушаться судьбы». И прибавил: «Что написано, то написано наверху».

Этот свой фатализм и веру в неотвратимое влияние рока он сумел внушить и своим солдатам. Он вызывал восхищение, но еще больше — любовь. И эта любовь доходила почти до обожествления. В него были влюблены одинаково и женщины, и мужчины. И такую любовь к себе не мог вызвать просто человек, ибо любившие его мужчины далеко и отнюдь не были гомосексуалистами. И сила его внушения значительно превосходила силу человеческую: «Очи колдуна, пронизывающие голову» — так отозвался о нем Ипполит Тэн.

Сам император связывал силу магии с силой внушения. Сама его душа была магией. Примером тому может послужить хотя бы известный эпизод ареста Наполеона. Английские адмиралы, которые должны были отвезти Наполеона на Святую Елену, были приняты им в каюте. Император оставался неподвижен и безмолвен. Наконец лорд Кич, словно на что-то решившись, подошел к Наполеону и взволнованно прошептал: «Англия требует вашей шпаги». Рука Наполеона мгновенно скользнула на рукоятку оружия. Его единственным ответом был неподвижный пронзительный взгляд, исполненный сверхчеловеческой властностью. Английский лорд был поражен, и адмиралы, низко поклонившись, покинули каюту, не проронив ни единого слова.

Многое, очень многое было у Наполеона того, что могло быть и у Иисуса. Даже его слова, сказанные союзникам на Св. Елене, напоминают хорошо знакомую и грустную историю: «Вы не знаете людей. Знать, судить людей трудно.

Знают ли они сами себя. И потом, я был больше покинут, чем предан; слабости вокруг меня было больше, чем измены: это — отречение Петра; раскаяние и слезы могут быть близки к нему».

Однако и здесь было бы нелепо впадать из крайности в крайность, как делали те, кто думал, что он есть предтеча Христа Грядущего или те, кто называл его «Апокалипсическим зверем».

Был ли он, этот человек не от мира сего — князем мира сего? Нет, точно так же как не был он и вновь воскресшим Сыном Божиим.

«Наполеон — существо демоническое» — говорил Гете, вкладывая в понятие «демон» языческий смысл: не бог и не дьявол, а некая потусторонняя сила.

И эта сила питала его гений.

Сам Наполеон и вывел «квадрат гения», сущность которого заключается в равновесии ума и воли, где основанием квадрата является мужество и воля, а его вершиной — ум.

Формула вроде бы несложная, но в то же время за ее геометрической простотой скрывается сокровенный смысл потаенной правды о человеческой душе.

Как известно, характер — это судьба. В этом плане Наполеон обладал удивительной целостностью своей натуры, и поистине дух его был настолько могучим, что создавалось реальное впечатление, будто он проступал сквозь его физическое тело. А «с телом моим я всегда делал все, что хотел».

Наполеон работал по восемнадцать часов в сутки, поражая своей выносливостью окружавших его. Он не знал усталости подобно тому, как не знал страха. Дух не может уставать, утомляются лишь тело и душа.

Работала беспрестанно и его Судьба, постоянно куда-то зовущая этого человека, чей взор и так был обращен в темные недра Рока.